Утка

К ночи подъехали они к гостинице. В такую темь какая уж езда? Да и утке трудно было ходить по земле: она и то насилу переваливалась с боку на бок; ну, и порешили общим советом завернуть в гостиницу и переночевать тут. Сначала хозяин и слышать не хотел, говоря, что дом и без того полнёхонек, так чтобы не случилось беспорядков. Но приезжие умаслили его своими медовыми речами и наобещались кучу: и яичко-то дадут ему, которое курочка доро́гой снесла, и уточку-то оставят ему, которая каждый день несёт по яйцу — словом, хозяин не выдержал и позволил им переночевать. Тогда они с весёлым шумом въехали в гостиницу и закутили.
Рано утром, чуть забрезжило, когда все в гостинице ещё спали, проснулись петушок с курочкой, достали яичко, облупили его и съели по половинке; скорлупу же бросили на очаг. Потом подкрались к спавшей ещё иголке, схватили её за головку и воткнули в подушку хозяйского кресла, а булавку сунули в его полотенце. Покружились, покружились петушок с курочкой да и полетели за тридевять полей домой — поминай их как звали!
Утка спала на дворе, под открытым небом, и слышала, как удрали её хозяева; тогда и она прибодрилась и, увидав ручей, поплыла, и откуда рысь взялась, поплыла-то она гораздо скорее, чем вчера тележку везла.[1] — Братья Гримм, «Всякий сброд», 1830-е

Смотрел, как переплывал реку дикий буйвол; течение увлекало его с собой, и он плыл вниз по реке вместе со стаей диких уток, но те вспорхнули на воздух перед самым водопадом, а буйволу пришлось полететь головой вниз; это мне понравилось, и я сыграл такую бурю, что вековые деревья поплыли по воде и превратились в щепки.
— Ганс Христиан Андерсен, «Райский сад», 1839

Евсей Стахеевич повел глазами по красному углу, по хазовому концу гостиной, где малиновские покровительницы сияли и блистали шёлком, бронзой, золотом, тяжеловесами и даже алмазами, и еще подумал про себя: «А женский пол наших обществ, цвет и душу собраний, надобно сравнивать только с птицами: женщины так же нарядны, так же казисты, так же нежны, легкоперы, вертлявы и голосисты. Например, вообразим, что это все уточки, и посмотрим, к какому виду этого богатого рода принадлежит каждая: председательша наша ― это кряковая утица, крикуша, дородная, хлебная утка; прокурорша ― это широконоска, цареградская, или так называемая саксонка; вот толстоголовая белоглазая чернеть, а вот чернеть красноголовая; вон докучливая лысуха, которая не стоит и заряда; вон крохаль хохлатый, вон и гоголь, рыженький зобок; вон остроносый нырок, или запросто поганка; вон красный огневик, как жар горит и водится, сказывают, в норах в красной глине; а это свистуха, и нос у нее синий; а вот вертлявая шилохвость! Ну, а барышни наши ― все равно и это уточки; вот, например, рябенький, темно-русый чирочек; вот золотистый чирок в блесточках; вот миленькая крошечная грязнушка, а вот луточек, беленький, шейка тоненькая, с ожерельем самородным, чистенький, стройный, красавица уточка; вот к ней подходит и селезень, который за все победы и удачи свои обязан гладеньким крылышкам да цветным зеркальцам, коими судьба или наследство его наделили! Он берет грудью, как сокол, потому что, независимо от вишнево-лилового фрака, жилет его ― неизъяснимого цвета, нового, какого нет в составе луча солнечного, и палевые к нему отвороты и серебряные пуговички с прорезью составляют главнейшие наступательные орудия разудалого хвата. Конечно, вихор и расчищенные по голове дорожки и изящная отчаянная повязка бахромчатого ошейника немало способствуют успехам его; но победоносный знает неодолимую силу своей жилетки и поэтому ходит обыкновенно по залам ― видите, как теперь, заложив большие персты обеих рук за окраины рукавных жилеточных проемов и придерживая очень искусно шляпу свою правым локотком»…[2] — Владимир Даль, «Бедовик», 1839

В чаще лопуха было так же глухо и дико, как в густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей порядком надоело это сидение, её мало навещали: другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем сидеть в лопухе да крякать с нею. Наконец яичные скорлупки затрещали. «Пи! пи!» — послышалось из них: яичные желтки ожили и повысунули из скорлупок носики.
— Живо! Живо! — закрякала утка, и утята заторопились, кое-как выкарабкались и начали озираться кругом, разглядывая зелёные листья лопуха; мать не мешала им — зелёный цвет полезен для глаз.